![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
Здравствуйте!
Хочу ответить на некоторые просьбы и вопросы. Я довольно много говорю в книге "Реки" про своего деда. И меня не раз просили показать его фотографию. А ещё просили рассказать о том, воевал ли кто-нибудь из моей семья в Вторую мировую или, как нам ближе, в Великую отечественную. Прошли праздники, они закончились. Я был сильно занят премьерными спектаклями, но сейчас могу и хочу сказать немножко про деда. Тем самым я отвечу на вопросы и помяну его как солдата той самой войны.
Да я и не хотел говорить про него в самый разгар праздников. Мне не нравилось, как ужасно усложнили жизнь москвичам и приезжим бесконечные репетиции парада на Красной площади... 7 мая мне звонил товарищ, он врач, и он чуть ли не со слезами рассказывал про то, как военные не пропускали через садовое кольцо реанимобиль с трехмесячной девочкой, у которой была остановка сердца. Бригаде пришлось больше часа через третье транспортное и так далее пробиваться к клинике. А майор милиции и майор военный просто не стали даже пытаться что-то сделать. Ужас! Должен сказать, что девочка осталась жива, но до сих пор находится между жизнью и смертью. И я думаю, что таких каких-то похожих случаев в это время было немало.
Было очень много радостного в эти праздники. Искреннего. Но про деда я хочу сказать тогда, когда эти праздники закончились.
У нас в семье не сохранилось ни одной фотографии деда в военной форме. Помню, была фотография деда в госпитале, в госпитальной пижаме и на костылях. Но куда-то она делась. Просто дед воевал тогда, когда людям было не до фотографий. Ему достались 1941 и 1942 года. Зато есть довоенные и послевоенные фотографии. Хотя их очень мало. Вот фотография, думаю, что 1935 или 1936 года.
Это детстко-юношеский духовой оркестр Рудничного района г.Кемерова, который тогда назывался просто Рудник. Здесь ребята в основном 1917-1922 годов рождения. Про эту фотографию я писал в книге "Реки". До сорок пятого из всех, кого вы видите, дожили трое, в том числе и мой дед. Он во втором ряду, второй справа от руководителя оркестра, со значком ворошиловского стрелка. Руководитель до победы тоже не дожил, т.к. был репрессирован в 1937. Дед играл на трубе и всегда говорил, что у него был очень хороший звук, но при этом он всегда он был ленив и не очень техничен. Поэтому первой трубой в оркестре был Колька Богомолов, который сидит между дедом и руководителем. Богомолов тоже до победы дожил. Все остальные, кроме крайнего справа внизу, погибли в самом начале войны, т.к. все они были в числе тех самых сибирских дивизий, которые легли под Москвой.
Я не много знаю про то, как воевал дед. Знаю только, что летом 1941 перед самой войной он закончил третий курс Томского университета. Он учился на биолого-почвенном факультете и специализировался по ихтиологии. Как только началась война, срок обучения в университетах был сокращён до трёх лет и дед неожиданно оказался выпускником. И как выпускник он должен был пройти офицерсие курсы и быть отправлен в действующую армию. Но он рвался на фронт, поэтому скрыл свой диплом и очень быстро ушёл добровольцем, так что уже в июле в звании рядового он принял первый бой и в первом же бою был тяжело ранен. Про это он мало что рассказывал, говорил только, что была полная неразбериха, и касок не было даже у офицеров.
После тяжёлого ранения уже в госпитале выяснилось, что он человек с высшим образованием и, ещё не окончательно долеченного, деда отправили на офицерские курсы куда-то в Казахстан. Через три месяца он был готовый лейтенант. Поскольку он изучал биологию, направлен он был в войска командиром роты химической защиты. Он говорил, что в начале войны были большие опасения, что немцы будут применять газовые атаки. Какое-то время он пребывал в резерве, а потом уже было не до резервов. Достоверно знаю, что его рота, усиленная взводом пулемётчиков, была оставлена в качестве заслона для отступления остатков нескольких полков на Старо Русском (город Старая Русса) направлении. Из трёхсот человек подчинённых ему удалось вывести из окружения всего шестнадцать. Сам он был ранен и попал в госпиталь. Потом был Ржев, тяжёлое ранение и контузия, потом снова был Ржев. Несколько месяцев боёв, тяжёлое ранение и вторая контузия, после чего инвалидность второй группы и демобилизация. Так что погоны мой дед поносить не успел, потому что погоны были введены только в сорок третьем году. Из боевых наград у него остались два ордена Красной звезды, оба за сорок первый и сорок второй годы, медаль "За отвагу" сорок первого года и медаль "За оборону Москвы". Последнюю он очень ценил и говорил, что мало у кого такая есть, т.к. очень мало, кто дожил до победы из тех, кто мог такую медаль носить. Юбилейные награды и то, что давали потом каждые пять лет всем без исключения участникам войны, он не любил и называл "ёлочными игрушками".
А вот дед, каким я его помню в самом-самом детстве.
Он очень мало рассказывал про войну. Зато он здорово и очень увлекательно рассказывал про довоенное время. Мне жаль, что я невнимательно это слушал, потому что сам был мальчишкой. Не ценил и тяготился его рассказами. Про свой оркестр он очень любил рассказывать. Говорил, что на шахтах часто гибли горняки и духовому оркестру постоянно приходилось играть на похоронах. несмотря на то, что музыкантам было по 12-15 лет, им щедро наливали. Так что водку он научился пить довольно рано. Дед вообще-то здорово зашибал. У меня остались об этом смутные воспоминания. Но в 1970 году в один день он пить бросил и до самой смерти в 1993 году он даже ни разу не пригубил, хотя очень любил застолье, компании, любил спеть под гитару. Играл и пел он громко и плохо. Мне не нравилось. Правая рука у него была сильно исковеркана ранением и пальцы на ней были скрючены, поэтому он отчаянно зацеплял ими струны своей семиструнки. Любимых песен у него было несколько: "Снегопад", "Берёзовый сок" и "Ты ехала домой". Я очень страдал от его пения, всегда просил его перестать и сейчас мне за это стыдно.
Вернувшись в сорок третьем с фронта на костылях, дед не удовлетворился своим неполным дипломом и решил закончить университет по-настоящему. Там он встретил бабушку, на которой немедленно женился. Её он любил так, как я никогда не видел. В сорок шестом родился отец. Дед по разным причинам не сделал научной карьеры. Бабушка тоже (она тоже была ихтиологом). Многие их сокурсники потом были педагогами-профессорами разных университетов. С некоторыми я был знаком. Все говорили, что Боря Гришковец был сильно талантливым и во всём. Несмотря на инвалидность он поддерживал хорошую спортивную форму. Даже я помню, что он мог спокойно держать "уголок" и подтягиваться с уголком на турнике в возрасте за шестьдесят. Дед проработал много лет директором разных школ и в нескольких городах. А бабушка при нём всегда работала учительницей биологии. Вот таким его, возможно, помнят выпускники тех самых школ.
Борис Васильевич Гришковец отличался очень порывистым характером. Может быть даже вспыльчивым. Он не любил глубоко разбираться в ситуации, принимал отчаянно быстрые решения, для него практически не существовало авторитетов, и он всегда прямолинейно, а порой и нахраписто боролся за справедливость. И неважно было ему, где добиваться справедливости: в ЖЭКе, собесе или горкоме партии. Выслушать себя он заставлял любого человека. Чего это ему стоило? Это ему стоило серьёзных физических мук. Две контузии не прошли даром и он страдал головными болями и даже приступами судорог и обмороками. Весь он был страшно изранен. Когда я был совсем маленьким, я любил находить у него под кожей рук и плеча маленькие осколки, которые когда-то не удалили, и они давно уже заросли. Правая его нога был так сильно изранена, что была короче другой сантиметров на пять (деду повезло, он случайнго попал в Кремлёвский госпиталь, и ему сделали сложную операцию по спасению ноги). Нога у него плохо гнулась, но он постоянно её разрабатывал. С палочкой ходил редко, стеснялся. Наоборот он любил соломенные шляпы, хорошую обувь, которая ему была неудобна, но ради красоты он терпел. Обувь ему приходилось часто менять, т.к. он снашивал каблуки набок довольно быстро.
Насколько я понимаю и помню, дед не очень понимал отца, ни в его професии, ни в его жизненных поисках. В своё время отец решил закончить аспирантуру в Ленинграде. Из-за этого ему пришлось бросить работу и ехать в неизвестность. А отец-то был женат и уже был я. Дед не понимал этого, не одобрял, но регулярно присылал деньги из своей средней пенсии, на которую ему пришлось довольно рано уйти по здоровью, из-за головных болей и судорог.
Дед страшно любил кофе. Он очень любил его запах. Хотя, тогда и кофе-то хорошего было не найти, да, к тому же, и кофе ему был категорищески запрещён. И отец где-то раздобывал ему растворимый кофейный напиток "Летний". В этом напитке кофе не было, но был хотя бы запах. И дед насыпал на стакан три или четыре ложки этого порошка и получал какое-то своё удовольствие. По поводу каждой сигареты у них с бабушкой шли очень длинные дебаты. Это были такие длинные ритуальные разговоры. А потом он сидел под форточкой и курил с наслаждением.
Вообще в нём было много жизнелюбия. Хотя, я сейчас понимаю, что он так никогда и не попробовал хорошего кофе, не покурил хороших сигарет, ни разу не выпил по-настоящему хорошего вина. Он видел много сибирских городков, городишек, в которых работал. Сам он вырос в крошечном городке Щегловске, который потом стал Кемерово. Он никогда не был за границей. И в Москве он практически не был, он только её защищал. Свои поездки на курорты и в госпитали к Чёрному морю он вспоминал, как чуть ли не райские путешествия. Он был очень жизнелюбив.
Меня он любил до дрожи. Тем самым мне сильно досаждал, особенно когда я был маленький. Я старался не попадаться к нему в руки, иначе он меня затискивал. Ему явно было меня мало. Сейчас я жалею о безвозвратном.
Дед умер летом 1993 года. Мне не удалось его похоронить. Тогда я впервые выехал на большой театральный фестиваль в город Лазаревское (это рядом с Сочи). Мы показывали на этом фестивале спектакль "Титаник". У меня тогда случился первый в моей жизни успех. Я был счастлив, звонил домой, сообщал о том, какой у меня праздник, а отцу хватило мужества не сообщить мне о смерти деда, потому что отец знал, что я конечно всё брошу и буду пытаться успеть на похороны. Деда похоронили без меня. Он умер во сне.
На этой фотографии отец ещё старшеклассник. Дедушка и бабушка молодые.
Чем дальше живу, тем больше понимаю, насколько важным человеком для меня был мой дед. Может быть потому, что я даже не знаю какое отчество было у моего прадеда Василия Гришковца. У меня нет ни одной его фотографии, я не знаю, где он похоронен. Дед про него ничего не рассказывал, да и не мог, потому что прадед умер, в 1918 году, ещё до рождения деда. Он оказался единственным мальчиком и носителем фамилии. Три его страших сестры фамилии со временем сменили. Каким образом эта украинская фамилия добралась до сибирской глубинки, я не знаю, и уже вряд ли узнаю. А дед этому никогда не придавал значения.
Дед совсем не понял того, что произошло в конце 80-х. Он не принял никакой перестройки, не смог найти в себе сил хоть как-то понять происходящее... Да что там, я могу много говорить про деда, то находя его в себе, то не находя. Внешне я на него совершенно не похож. И отец, и я пошли в бабушку. Но его характер я в себе чувствую. И если так можно сказать, то нежно борюсь с ним. И эту борьбу я ощущаю, как бесконечный мой диалог с моим любимым дедом. Он один остался в Сибири. Все мы уехали. Его любимая женщина (моя бабушка) Соня похоронена здесь, уже в Прусской - Калининградской замле. Каждый год я стараюсь побывать на его могиле. Это я страюсь сделать для самого себя. Сделать, для того, чтобы самому себе сказать, что я нашёл время, силы и смысл приехать и постоять у его могилы...
Вспоминая деда, я понимаю, что он точно был хорошим солдатом. А когда мы с отцом принесли его фотографию для того, чтобы её отобразили на чёрном, могильном камне, довольно безразличный мастер, который изготовлял надгробия, посмотрел на карточку и сказал: "Да-а-а, серьёзный был мужик!"
Ваш Гришковец.
Хочу ответить на некоторые просьбы и вопросы. Я довольно много говорю в книге "Реки" про своего деда. И меня не раз просили показать его фотографию. А ещё просили рассказать о том, воевал ли кто-нибудь из моей семья в Вторую мировую или, как нам ближе, в Великую отечественную. Прошли праздники, они закончились. Я был сильно занят премьерными спектаклями, но сейчас могу и хочу сказать немножко про деда. Тем самым я отвечу на вопросы и помяну его как солдата той самой войны.
Да я и не хотел говорить про него в самый разгар праздников. Мне не нравилось, как ужасно усложнили жизнь москвичам и приезжим бесконечные репетиции парада на Красной площади... 7 мая мне звонил товарищ, он врач, и он чуть ли не со слезами рассказывал про то, как военные не пропускали через садовое кольцо реанимобиль с трехмесячной девочкой, у которой была остановка сердца. Бригаде пришлось больше часа через третье транспортное и так далее пробиваться к клинике. А майор милиции и майор военный просто не стали даже пытаться что-то сделать. Ужас! Должен сказать, что девочка осталась жива, но до сих пор находится между жизнью и смертью. И я думаю, что таких каких-то похожих случаев в это время было немало.
Было очень много радостного в эти праздники. Искреннего. Но про деда я хочу сказать тогда, когда эти праздники закончились.
У нас в семье не сохранилось ни одной фотографии деда в военной форме. Помню, была фотография деда в госпитале, в госпитальной пижаме и на костылях. Но куда-то она делась. Просто дед воевал тогда, когда людям было не до фотографий. Ему достались 1941 и 1942 года. Зато есть довоенные и послевоенные фотографии. Хотя их очень мало. Вот фотография, думаю, что 1935 или 1936 года.
Это детстко-юношеский духовой оркестр Рудничного района г.Кемерова, который тогда назывался просто Рудник. Здесь ребята в основном 1917-1922 годов рождения. Про эту фотографию я писал в книге "Реки". До сорок пятого из всех, кого вы видите, дожили трое, в том числе и мой дед. Он во втором ряду, второй справа от руководителя оркестра, со значком ворошиловского стрелка. Руководитель до победы тоже не дожил, т.к. был репрессирован в 1937. Дед играл на трубе и всегда говорил, что у него был очень хороший звук, но при этом он всегда он был ленив и не очень техничен. Поэтому первой трубой в оркестре был Колька Богомолов, который сидит между дедом и руководителем. Богомолов тоже до победы дожил. Все остальные, кроме крайнего справа внизу, погибли в самом начале войны, т.к. все они были в числе тех самых сибирских дивизий, которые легли под Москвой.
Я не много знаю про то, как воевал дед. Знаю только, что летом 1941 перед самой войной он закончил третий курс Томского университета. Он учился на биолого-почвенном факультете и специализировался по ихтиологии. Как только началась война, срок обучения в университетах был сокращён до трёх лет и дед неожиданно оказался выпускником. И как выпускник он должен был пройти офицерсие курсы и быть отправлен в действующую армию. Но он рвался на фронт, поэтому скрыл свой диплом и очень быстро ушёл добровольцем, так что уже в июле в звании рядового он принял первый бой и в первом же бою был тяжело ранен. Про это он мало что рассказывал, говорил только, что была полная неразбериха, и касок не было даже у офицеров.
После тяжёлого ранения уже в госпитале выяснилось, что он человек с высшим образованием и, ещё не окончательно долеченного, деда отправили на офицерские курсы куда-то в Казахстан. Через три месяца он был готовый лейтенант. Поскольку он изучал биологию, направлен он был в войска командиром роты химической защиты. Он говорил, что в начале войны были большие опасения, что немцы будут применять газовые атаки. Какое-то время он пребывал в резерве, а потом уже было не до резервов. Достоверно знаю, что его рота, усиленная взводом пулемётчиков, была оставлена в качестве заслона для отступления остатков нескольких полков на Старо Русском (город Старая Русса) направлении. Из трёхсот человек подчинённых ему удалось вывести из окружения всего шестнадцать. Сам он был ранен и попал в госпиталь. Потом был Ржев, тяжёлое ранение и контузия, потом снова был Ржев. Несколько месяцев боёв, тяжёлое ранение и вторая контузия, после чего инвалидность второй группы и демобилизация. Так что погоны мой дед поносить не успел, потому что погоны были введены только в сорок третьем году. Из боевых наград у него остались два ордена Красной звезды, оба за сорок первый и сорок второй годы, медаль "За отвагу" сорок первого года и медаль "За оборону Москвы". Последнюю он очень ценил и говорил, что мало у кого такая есть, т.к. очень мало, кто дожил до победы из тех, кто мог такую медаль носить. Юбилейные награды и то, что давали потом каждые пять лет всем без исключения участникам войны, он не любил и называл "ёлочными игрушками".
А вот дед, каким я его помню в самом-самом детстве.
Он очень мало рассказывал про войну. Зато он здорово и очень увлекательно рассказывал про довоенное время. Мне жаль, что я невнимательно это слушал, потому что сам был мальчишкой. Не ценил и тяготился его рассказами. Про свой оркестр он очень любил рассказывать. Говорил, что на шахтах часто гибли горняки и духовому оркестру постоянно приходилось играть на похоронах. несмотря на то, что музыкантам было по 12-15 лет, им щедро наливали. Так что водку он научился пить довольно рано. Дед вообще-то здорово зашибал. У меня остались об этом смутные воспоминания. Но в 1970 году в один день он пить бросил и до самой смерти в 1993 году он даже ни разу не пригубил, хотя очень любил застолье, компании, любил спеть под гитару. Играл и пел он громко и плохо. Мне не нравилось. Правая рука у него была сильно исковеркана ранением и пальцы на ней были скрючены, поэтому он отчаянно зацеплял ими струны своей семиструнки. Любимых песен у него было несколько: "Снегопад", "Берёзовый сок" и "Ты ехала домой". Я очень страдал от его пения, всегда просил его перестать и сейчас мне за это стыдно.
Вернувшись в сорок третьем с фронта на костылях, дед не удовлетворился своим неполным дипломом и решил закончить университет по-настоящему. Там он встретил бабушку, на которой немедленно женился. Её он любил так, как я никогда не видел. В сорок шестом родился отец. Дед по разным причинам не сделал научной карьеры. Бабушка тоже (она тоже была ихтиологом). Многие их сокурсники потом были педагогами-профессорами разных университетов. С некоторыми я был знаком. Все говорили, что Боря Гришковец был сильно талантливым и во всём. Несмотря на инвалидность он поддерживал хорошую спортивную форму. Даже я помню, что он мог спокойно держать "уголок" и подтягиваться с уголком на турнике в возрасте за шестьдесят. Дед проработал много лет директором разных школ и в нескольких городах. А бабушка при нём всегда работала учительницей биологии. Вот таким его, возможно, помнят выпускники тех самых школ.
Борис Васильевич Гришковец отличался очень порывистым характером. Может быть даже вспыльчивым. Он не любил глубоко разбираться в ситуации, принимал отчаянно быстрые решения, для него практически не существовало авторитетов, и он всегда прямолинейно, а порой и нахраписто боролся за справедливость. И неважно было ему, где добиваться справедливости: в ЖЭКе, собесе или горкоме партии. Выслушать себя он заставлял любого человека. Чего это ему стоило? Это ему стоило серьёзных физических мук. Две контузии не прошли даром и он страдал головными болями и даже приступами судорог и обмороками. Весь он был страшно изранен. Когда я был совсем маленьким, я любил находить у него под кожей рук и плеча маленькие осколки, которые когда-то не удалили, и они давно уже заросли. Правая его нога был так сильно изранена, что была короче другой сантиметров на пять (деду повезло, он случайнго попал в Кремлёвский госпиталь, и ему сделали сложную операцию по спасению ноги). Нога у него плохо гнулась, но он постоянно её разрабатывал. С палочкой ходил редко, стеснялся. Наоборот он любил соломенные шляпы, хорошую обувь, которая ему была неудобна, но ради красоты он терпел. Обувь ему приходилось часто менять, т.к. он снашивал каблуки набок довольно быстро.
Насколько я понимаю и помню, дед не очень понимал отца, ни в его професии, ни в его жизненных поисках. В своё время отец решил закончить аспирантуру в Ленинграде. Из-за этого ему пришлось бросить работу и ехать в неизвестность. А отец-то был женат и уже был я. Дед не понимал этого, не одобрял, но регулярно присылал деньги из своей средней пенсии, на которую ему пришлось довольно рано уйти по здоровью, из-за головных болей и судорог.
Дед страшно любил кофе. Он очень любил его запах. Хотя, тогда и кофе-то хорошего было не найти, да, к тому же, и кофе ему был категорищески запрещён. И отец где-то раздобывал ему растворимый кофейный напиток "Летний". В этом напитке кофе не было, но был хотя бы запах. И дед насыпал на стакан три или четыре ложки этого порошка и получал какое-то своё удовольствие. По поводу каждой сигареты у них с бабушкой шли очень длинные дебаты. Это были такие длинные ритуальные разговоры. А потом он сидел под форточкой и курил с наслаждением.
Вообще в нём было много жизнелюбия. Хотя, я сейчас понимаю, что он так никогда и не попробовал хорошего кофе, не покурил хороших сигарет, ни разу не выпил по-настоящему хорошего вина. Он видел много сибирских городков, городишек, в которых работал. Сам он вырос в крошечном городке Щегловске, который потом стал Кемерово. Он никогда не был за границей. И в Москве он практически не был, он только её защищал. Свои поездки на курорты и в госпитали к Чёрному морю он вспоминал, как чуть ли не райские путешествия. Он был очень жизнелюбив.
Меня он любил до дрожи. Тем самым мне сильно досаждал, особенно когда я был маленький. Я старался не попадаться к нему в руки, иначе он меня затискивал. Ему явно было меня мало. Сейчас я жалею о безвозвратном.
Дед умер летом 1993 года. Мне не удалось его похоронить. Тогда я впервые выехал на большой театральный фестиваль в город Лазаревское (это рядом с Сочи). Мы показывали на этом фестивале спектакль "Титаник". У меня тогда случился первый в моей жизни успех. Я был счастлив, звонил домой, сообщал о том, какой у меня праздник, а отцу хватило мужества не сообщить мне о смерти деда, потому что отец знал, что я конечно всё брошу и буду пытаться успеть на похороны. Деда похоронили без меня. Он умер во сне.
На этой фотографии отец ещё старшеклассник. Дедушка и бабушка молодые.
Чем дальше живу, тем больше понимаю, насколько важным человеком для меня был мой дед. Может быть потому, что я даже не знаю какое отчество было у моего прадеда Василия Гришковца. У меня нет ни одной его фотографии, я не знаю, где он похоронен. Дед про него ничего не рассказывал, да и не мог, потому что прадед умер, в 1918 году, ещё до рождения деда. Он оказался единственным мальчиком и носителем фамилии. Три его страших сестры фамилии со временем сменили. Каким образом эта украинская фамилия добралась до сибирской глубинки, я не знаю, и уже вряд ли узнаю. А дед этому никогда не придавал значения.
Дед совсем не понял того, что произошло в конце 80-х. Он не принял никакой перестройки, не смог найти в себе сил хоть как-то понять происходящее... Да что там, я могу много говорить про деда, то находя его в себе, то не находя. Внешне я на него совершенно не похож. И отец, и я пошли в бабушку. Но его характер я в себе чувствую. И если так можно сказать, то нежно борюсь с ним. И эту борьбу я ощущаю, как бесконечный мой диалог с моим любимым дедом. Он один остался в Сибири. Все мы уехали. Его любимая женщина (моя бабушка) Соня похоронена здесь, уже в Прусской - Калининградской замле. Каждый год я стараюсь побывать на его могиле. Это я страюсь сделать для самого себя. Сделать, для того, чтобы самому себе сказать, что я нашёл время, силы и смысл приехать и постоять у его могилы...
Вспоминая деда, я понимаю, что он точно был хорошим солдатом. А когда мы с отцом принесли его фотографию для того, чтобы её отобразили на чёрном, могильном камне, довольно безразличный мастер, который изготовлял надгробия, посмотрел на карточку и сказал: "Да-а-а, серьёзный был мужик!"
Ваш Гришковец.
204 comments | Leave a comment